Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен и тема угадана,
а потом все быстрей и быстрей, подчиняясь ключу,-
как в "Прощальной симфонии" - ближе к финалу - ты помнишь,у Гайдна -
музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу
и уходит - в лесу все просторней теперь - музыканты уходят -
партитура листвы обгорает строка за строкой -
гаснут свечи в оркестре одна за другой - музыканты уходят -
скоро-скоро все свечи в оркестре погаснут одна за другой -
тихо гаснут березы в осеннем лесу, догорают рябины,
и по мере того как с осенних осин облетает листва,
все прозрачней становится лес, обнажая такие глубины,
что становится явной вся тайная суть естества,-
все просторней, все глуше в осеннем лесу - музыканты уходят -
скоро скрипка последняя смолкнет в руке скрипача -
и последняя флейта замрет в тишине - музыканты уходят -
скоро-скоро последняя в нашем оркестре погаснет свеча...
Я люблю эти дни, в их безоблачной, в их бирюзовой оправе,
когда все так понятно в природе, так ясно и тихо кругом,
когда можно легко и спокойно подумать о жизни, о смерти, о славе
и о многом другом еще можно подумать, о многом другом.
К теплу, на юг ушел косяк
Осенних поздних птиц.
Их поднял ввысь гусак-мастак,
Вожак, знаток границ.
И вот внизу и плес, и лес,
И ты чужой, ничей.
И лишь камыш
Талдычит текст
Ночных твоих речей.
И жёлтой прелью болен лес,
И желчны сны дубрав,
И страх, и стресс,
И тьмы прогресс,
И, отказавшись наотрез
От сумрачных своих небес
Любви,
Ты был неправ...
А ветер, старый мракобес,
Уже унес, разнес твой текст,
Все честно переврав.
Сентябрь – и в эдемском саду дозревают плоды.
Пора вспоминать, что библейский запрет отменен.
Сияет кувшинка во мраке цветущей воды
свечой во блаженном неведенье смены времен.
Герань под окном перешла в золотой сухостой,
Пустая веранда готова к приему гостей,
которым грешно ли нагрянуть и стать на постой,
не дав о себе наперед телеграфных вестей?
Вечерним содружеством правит ленивая блажь
вкусивших от древа с лукавым названьем «ранет».
Отпущена мера кайенского перца в гуляш,
в мошну виночерпия – горсть полновесных монет.
Прекрасной лозою увенчан мой друг-тамада.
Пространные тосты навеяны соком лозы.
Темна в облаках, надвигается с юга вода
завязку застолья окрасить началом грозы.
Во здравиe ночи трубит жестяная труба,
сокрытая в дебрях сырой резеды и плюща,
когда благосклонным перстом указует судьба
сплотиться у лампы и ночь пережить сообща.
Не будем пристрастны к случайному выбору тем,
веселого зелья нацедим в бездонный кувшин.
Помянем прошедшее наше, быть может, затем,
что нынешний праздник разлукой навек завершим.
Затем, что отпущено времени только в обрез,
и утро едва ли забрезжит в четвертом часу,
и капли воды, просочившись сквозь ветхий навес,
во сне – как топор лесоруба в оглохшем лесу...
Дни хиреют. То осень лапой паучьей
Обрывает минуты - наследство лета.
Но от неба - пусть даже всё небо в тучах -
Сколько света, Господи! Сколько света...
Даже если в доме зажечь все люстры -
Не осмеяны будут его потоки.
В это время года он тихий, грустный -
Но какой спокойный, какой высокий!..
Раскрывается город ему навстречу,
И желтеющих листьев бесценный бисер
Торопливым прохожим под ноги мечет,
Щедрой платой за счастье приникнуть к высям.
Так неспешны пожары осенние...
С веток сыплется рыжая грусть,
будто перерастает в сомнения
тайный груз нерастраченных чувств.
Небосвод опрокинуто пуст,
и падения шорох задумчивый
принимается, словно своё
бытие (а, по сути, ничьё) –
будто речка у самой излучины,
где ничто не тревожит её...,
где не видно далёкого берега;
но встаёт за рекою закат,
и холодные воды горят –
несжигающе, тихо и бережно
погружаясь в распахнутый взгляд.
И грустинка кленовая красная,
что к паденью приговорена,
накрывает прозрачность окна
в ту страну, где немыслимо ясная
возникает в тебе тишина...
Капли, как по барабану,
По закрытому окну,
Изо всех небесных кранов
На родную сторону
Льется дождь, и гром грохочет.
Облаков сырая тень
Целый день вчера до ночи
И сегодня целый день.
Где же солнца желтый мячик?
От зари и до зари,
Как ребенок, осень плачет
И пускает пузыри.
Горит куста малиновый фонарь,
И солнце льют березовые пряди.
Не бей отбой, невидимый звонарь,
Останови мгновенье, Бога ради!
И в тишине невысказанных строф
Замри, душа. Забудь о предстоящем.
Тебе всегда на час покой и кров.
Тебе дано напиться настоящим.
А осень не унять. Бесценный дар
Огнем горит, жонглируя цветами.
И не залить слезами тот пожар,
Пока он сам гореть не перестанет.
Что может быть прелестнее и краше
Приветливой улыбки сентября:
Звенит голубизна в небесной чаше,
Парит. И долы, золотом горя,
Протягивают нити-паутинки,
Пытаясь удержать чудесный миг...
О, Бабье лето, светлые поминки.
Последний вздох и просветленный лик.
Еще скользит, ласкаясь, луч и нежит.
И солнце раздевает погодя.
Еще чуть-чуть, а там пускай и скрежет,
И стоны ветра, сполохи дождя.
Еще чуть-чуть, немного – насладиться
Прозрачностью и звонкой тишиной.
Отдать надежду перелетным птицам
И перейти с природой в мир иной.
Заржавели на березе листья.
Тёплый ветер чаще стал сердиться.
Распушилась шуба моя лисья –
Чувствует, что скоро пригодится.
И мои знакомые вороны
Кашляют всё утро – простудились.
Гордых тополей густые кроны
Так по-стариковски проредились…
На балкон босой не выйду – зябко.
Расплясалась баба-непогода.
Маргаритка розовую шляпку
Убрала до будущего года.
Милый Город, в небе над тобою,
Заточив верхушки старых сосен,
Кто-то пишет твердою рукою:
«грусть@(собака)дождик.(точка)осень»